Мнения пяти специалистов из российской IT- и телеком‑отрасли показывают, как ужесточение госполитики в сфере интернета — от блокировок мессенджеров и VPN до экспериментов с «белыми списками» — меняет их работу, повседневную жизнь и отношение к будущему Рунета.
«Чувствую, будто на меня легла серая туча»
Полина, проджект‑менеджер в федеральной телеком‑компании
На работе мы годами общались в телеграме — это никак формально не запрещали. Формально у нас предусмотрена рабочая переписка по электронной почте, но это неудобно: нельзя понять, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, иногда возникают проблемы с вложениями.
Когда с телеграмом начались серьёзные проблемы, нас в спешке попытались пересадить на другой софт. Корпоративный мессенджер и сервис для видеозвонков у компании были и раньше, но приказа общаться строго только там нет до сих пор. Более того, нам запретили делиться через этот мессенджер ссылками на рабочие пространства и документы — по внутренним правилам он считается недостаточно защищённым: якобы нельзя гарантировать тайну связи и безопасность данных. Это выглядит абсурдно.
Сам мессенджер работает плохо. Сообщения приходят с задержкой, функционал урезан: есть только чаты, но нет удобных каналов, не видно, прочитал ли кто‑то сообщение. Приложение тормозит, на телефоне клавиатура перекрывает половину окна чата, последние сообщения просто не видно.
В итоге мы общаемся кто как может. Старшие коллеги сидят в Outlook, большинству всё равно удобнее оставаться в телеграме — так же делаю и я. Приходится постоянно переключаться между разными VPN: корпоративный не даёт доступ к телеграму, поэтому для связи с коллегами я включаю личный зарубежный сервис.
Разговоров о том, чтобы как‑то помочь сотрудникам обходить блокировки, я не слышала. Скорее чувствуется тренд на отказ от «запрещённых» инструментов. Многие реагируют иронично, будто это ещё один повод для шуток. Меня такое отношение и сама ситуация сильно выматывают. Есть ощущение, что ты одна всерьёз воспринимаешь то, насколько сильно закручиваются гайки.
Блокировки усложняют всё: связь с близкими, доступ к нужным сервисам. Возникает чувство, будто над тобой нависла серая туча, а ты уже не можешь поднять голову. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в итоге просто смиришься с новой реальностью, хотя этого совсем не хочется.
Про планы отслеживать пользователей с VPN и блокировать для них доступ к сервисам я знаю лишь по верхам — новости тяжело читать подробно, от них становится только тревожнее. Возникает ощущение, что приватность исчезает как явление, а повлиять на это невозможно.
Единственная надежда — что где‑то существует условная «лига свободного интернета», которая разрабатывает новые способы обхода ограничений и маскировки трафика. Когда‑то VPN‑сервисов в нашей жизни тоже не было, а потом они появились и долгое время работали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с происходящим, снова найдутся технические решения.
«Полностью запретить VPN — значит остановить страну»
Валентин, технический директор московской IT‑компании
До пандемии интернет в России развивался очень быстро. Компании широко использовали решения зарубежных вендоров, сотовые операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по низким тарифам, высокие скорости были не только в столице, но и в регионах.
Сейчас картинка другая. Налицо деградация сетей: оборудование устаревает, замена происходит несвоевременно, поддержка слабеет. Стало сложнее развивать новые сети и расширять покрытие проводного интернета. На всём этом фоне появились отключения мобильной связи в связи с беспилотной угрозой — в такие моменты альтернативы просто нет. Люди массово начали проводить себе проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Сам я не могу добиться подключения интернета на даче уже полгода.
Это особенно бьёт по удалённой работе. Во время пандемии бизнес понял, что дистанционный формат выгоден и удобен. Теперь же отключения и ограничения вынуждают людей возвращаться в офисы, что снова увеличивает расходы на площади и инфраструктуру.
Наша компания относительно независима: мы используем собственную инфраструктуру, не арендуем чужие серверы и не полагаемся на внешние облака. Поэтому точечные блокировки сервисов нас почти не затрагивают.
Полностью заблокировать VPN, по моему мнению, нереально. VPN — это не один конкретный сервис, а целая технология. Попытка запретить её целиком — всё равно что отказаться от автомобилей в пользу конного транспорта. На этом держится огромное количество критически важных систем, в том числе банковских. Если «вырубить» все VPN‑протоколы, перестанут работать банкоматы, платёжные терминалы, может остановиться значительная часть финансовой инфраструктуры.
Скорее всего, власти и дальше будут блокировать отдельные ресурсы. Поскольку мы используем собственные решения, рассчитываю, что сможем продолжать работу и в таких условиях.
Эксперименты с «белыми списками» я в целом считаю логичным направлением, если задача — строить защищённые сети. Но механизм включения туда сервисов должен быть понятным и прозрачным. Сейчас в списки попадает ограниченный круг компаний, что создаёт искажённую конкуренцию: одни банки получают преимущество, другие оказываются в заведомо худшем положении. Это требует понятной процедуры и минимизации коррупционных рисков.
Если компания попадает в «белый список», её ресурсы остаются доступны даже при отключениях, сотрудники могут подключаться к корпоративной инфраструктуре и через неё выходить к нужным сервисам, в том числе зарубежным. Сами иностранные платформы туда, скорее всего, не внесут, поэтому отказаться от выхода за рубеж по VPN бизнес всё равно не сможет. Для многих компаний задача сейчас — именно добиться присутствия в таких списках.
К ужесточению ограничений я отношусь прагматично. Есть проблемы — для них всегда можно найти технические обходы. В прошлые волны сбоев в телеграме мы заранее подготовили решения, которые позволили сотрудникам продолжать им пользоваться без перебоев.
Меры, связанные с угрозой атак с использованием беспилотников, я считаю в определённой степени понятными: при отсутствии подобных ограничений такие атаки могли бы быть массовее. Логичным выглядит и блокирование площадок, которые власти относят к «экстремистским» — в рамках действующей в стране логики.
Но блокировки крупных платформ вроде видеохостингов, социальных сетей и мессенджеров, где соседствуют и неугодный, и полезный контент, на мой взгляд, демонстрируют слабость инициаторов. Было бы эффективнее конкурировать за внимание пользователей, предлагая альтернативную точку зрения на тех же площадках.
Инициативы по ограничению доступа к сервисам на устройствах с включённым VPN я оцениваю отрицательно. VPN‑клиент на моём телефоне необходим, чтобы подключаться к рабочей инфраструктуре и оперативно решать задачи, и это совсем не тот случай, когда человек пытается обойти блокировки. Но с формальной точки зрения разницы не делают. Возникает очевидный вопрос: как различать «хороший» и «плохой» VPN?
Прежде чем отключать всё подряд, бизнесу нужен внятный список разрешённых решений. Логичнее сначала подготовить и предложить рабочие альтернативы, а уже потом блокировать остальные варианты. Тогда реакция общества была бы более спокойной.
«Странно уезжать из страны из‑за того, что тебе запретили смотреть рилсы»
Данил, фронтенд‑разработчик в крупной технологической компании
Усиление контроля над интернетом для меня не стало сюрпризом. Во многих странах власти стремятся строить собственные «суверенные» сегменты сети. Китай это делает давно, сейчас аналогичный путь проходит и Россия, и, думаю, подобные процессы идут в ряде других государств.
Раздражает то, что блокируются уже привычные сервисы, а замены часто реализованы сыро, ломая сложившиеся пользовательские паттерны. Если когда‑нибудь получится полноценно заменить всё необходимое — жить с этим можно, но пока это скорее вопрос политической воли, а не технических возможностей: в России огромное количество сильных программистов.
На моей работе недавние блокировки почти не сказались. Телеграм мы не используем: у компании собственный мессенджер с поддержкой каналов, тредов и реакций, по функционалу близкий к Slack. На компьютерах он работает хорошо, на iPhone иногда не хватает плавности — но это детали.
Собственные корпоративные нейросети у нас тоже есть, некоторые зарубежные модели доступны через внутренние прокси. Современных ИИ‑агентов для разработки кода служба безопасности не одобряет из‑за рисков утечки исходников. Зато внутренние решения развиваются быстро, новые версии появляются почти каждую неделю.
Поэтому в рабочем плане влияние ограничений на интернет для меня близко к нулю. А вот как обычному пользователю мне неудобно, что приходится постоянно включать и выключать VPN. У меня нет российского гражданства, и происходящее воспринимается скорее как бытовое неудобство, чем как личная политическая драма.
Сложнее всего стало поддерживать связь с близкими за границей: не везде можно спокойно созвониться, приходится подбирать сервисы, тратить время на настройки. Люди опасаются установки новых мессенджеров из‑за риска слежки, хотя, по большому счёту, сегодня большинство приложений собирают о пользователях довольно много данных.
Жить в России стало объективно менее удобно, но я не уверен, что именно это заставит меня уехать. Интернет мне в первую очередь нужен для работы, а критически важные для неё сервисы, скорее всего, сохранят доступность. В остальном я листаю мемы и короткие видео — странно принимать решение об эмиграции только потому, что тебе усложнили доступ к развлекательному контенту.
Когда‑то я бы сказал, что уеду, если заблокируют игровой сервис, но сейчас играю значительно меньше. Пока без ограничений работают базовые инфраструктурные сервисы — доставка еды, такси, банковские приложения — серьёзных поводов для отъезда лично у меня нет.
«Белые списки» и невозможная методичка
Кирилл, iOS‑разработчик в крупном российском банке
Внутри банка курс на отказ от зарубежных решений взяли ещё в 2022 году. Многие иностранные вендоры перестали работать с российскими юрлицами и физлицами, и компании пришлось форсированно переходить на внутренние продукты и немногие оставшиеся альтернативы. Часть сервисов, например для сбора метрик, переписали под себя.
При этом есть области, где полное импортозамещение невозможно. Экосистема Apple остаётся фактическим монополистом: разработчикам приходится подстраиваться под её требования.
Блокировки массовых VPN пока напрямую нас не задели: для служебного доступа используются собственные протоколы, и случаев, когда сотрудники внезапно не могут подключиться к рабочему туннелю, не было. Гораздо ощутимее сказались эксперименты с «белыми списками» в Москве: можно выехать из дома и неожиданно остаться без связи там, где раньше интернет был доступен везде.
Официальная позиция компании — вести себя так, будто ничего существенно не изменилось. Никаких подробных инструкций на случай нештатных ситуаций нам не выдавали, хотя теоретически можно было бы вернуть людей с удалёнки под предлогом того, что из‑за «белых списков» работа из дома становится технически рискованной.
От телеграма внутри банка отказались ещё пару лет назад. Весь поток коммуникаций одним днём перевели в корпоративный мессенджер, прямо признав, что он не готов к нагрузке и придётся «потерпеть полгодика». Инструмент со временем улучшили, но по удобству он до сих пор проигрывает прежнему варианту.
Часть сотрудников из соображений приватности приобрела вторые дешёвые смартфоны на Android, чтобы ставить на них только корпоративные приложения. Ходит неформальная теория, что служебный софт ведёт скрытую запись всего, что происходит вокруг. Я в это не верю: особенно в случае iOS реализовать постоянную «прослушку» без ведома пользователя крайне сложно.
С появлением методических рекомендаций по выявлению VPN на устройствах стало очевидно, что многие требования нереализуемы. Мобильные операционные системы закрыты, разработчикам приложений дают ограниченный набор возможностей. Отслеживание того, какими именно программами пользуется человек, в реальности допустимо разве что на взломанных устройствах.
Идея тотально блокировать доступ к легальным приложениям только потому, что у пользователя включен VPN, выглядит странно и с точки зрения здравого смысла, и с точки зрения банковского сектора. Как отличить человека, который действительно находится за границей и хочет просто перевести себе деньги, от того, кто сидит в России с включённым VPN?
Многие коммерческие VPN‑сервисы предлагают раздельное туннелирование трафика — можно выбрать, какие приложения работают через VPN, а какие — напрямую. Попытки массово бороться с таким подходом кажутся мне бессмысленными: это слишком дорого и технически сложно. Уже сейчас системы фильтрации не всегда справляются, и пользователи периодически наблюдают, как без VPN начинают открываться заблокированные сервисы.
Перспектива всеобъемлющих «белых списков» пугает больше, чем точечные сбои: технически куда проще ограничить доступ только к разрешённым ресурсам, чем бесконечно наращивать объём блокировок. В таком сценарии разработчик может элементарно лишиться возможности скачать инструменты для работы, если их не внесут в перечень доступных.
Отдельная боль — ограниченный доступ к современным нейросетям. Для личных проектов я активно использую зарубежные ИИ‑сервисы, и в некоторых задачах они увеличивают производительность кратно. Если белые списки будут реализованы в полном объёме, эти инструменты могут стать недосягаемыми, а это удар и по работе, и по заказчикам. В подобной ситуации я всерьёз задумываюсь об отъезде.
Сейчас VPN у меня включен фактически круглосуточно. Работа напрямую завязана на интернет, и чем он более закрыт и фрагментирован, тем больше усилий требуется, чтобы просто выполнять ежедневные задачи. Как только к новым ограничениям успеваешь адаптироваться, появляются очередные — и снова приходится перестраивать всё под новые правила.
«Государство и крупные платформы сливаются в уродливое существо»
Олег, бэкенд‑разработчик в европейской компании, работает удалённо из Москвы
Происходящее с интернетом я переживаю очень болезненно — от трансформации крупных технологических компаний до мер государственного контроля. Видно желание ограничить максимальное число сервисов, ввести масштабную слежку. Особенно тревожно, что структуры, отвечающие за блокировки, становятся технически сильнее и могут служить примером для других стран. Не исключаю, что по этому пути в будущем смогут пойти и отдельные европейские государства.
Жить в России и при этом работать на зарубежную компанию становится всё сложнее. Мой рабочий VPN построен на протоколе, который в стране заблокирован. Подключиться к одному VPN‑клиенту, чтобы через него включить второй, не получается — пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нём собственный туннель и уже через него выходить в корпоративную сеть.
Если введут полноценные «белые списки», такой двойной туннель, скорее всего, перестанет спасать — и тогда я лишусь технической возможности нормально работать. В этом случае единственный практический выход я вижу в отъезде.
К российскому бигтеху у меня отдельные претензии. После начала политических изменений из этих компаний быстро ушли те, кто не был готов мириться с усилением репрессий и авторитарной повесткой. Оставшиеся активы распределили между новыми структурами. С технической точки зрения многие продукты всё ещё заслуживают уважения, но доверия к их ценностям больше нет.
Телеком‑рынок тоже сильно сконцентрирован: несколько крупных игроков контролируют основные «рубильники», и управлять ими сверху относительно несложно. Работать внутри такой экосистемы я не хочу — не вижу там для себя перспектив. Крупные банки и операторы связи воспринимаю как структуры, которые заблаговременно согласились на максимальную лояльность власти.
Уход компаний, которые когда‑то считались гордостью российского техрынка, я наблюдал своими глазами. Крупные разработчики программного обеспечения и игровые студии полностью свернули присутствие в стране. Это одновременно грустно и ожидаемо, учитывая общую политическую и правовую среду.
Особенно пугает объём ресурсов и полномочий у органов, отвечающих за блокировки. Провайдерам вменяют в обязанность устанавливать специфическое оборудование, стоимость которого в итоге закладывается в тарифы. Фактически пользователи переплачивают за то, чтобы их трафик можно было контролировать и ограничивать.
Сейчас создаются технические средства, позволяющие в любой момент одним нажатием включить режим «белых списков». Да, пока ещё остаются относительно малоизвестные протоколы, которые сложнее отслеживать, и энтузиасты поднимают свои VPN‑сервера. Но ничего из этого нельзя считать абсолютно защищённым: при желании и соответствующих инвестициях возможно заблокировать почти всё.
Я убеждён, что тем, кто разбирается в теме, стоит помогать окружающим сохранять доступ к свободному интернету — поднимать собственные серверы, делиться настройками, объяснять, как пользоваться менее очевидными обходными путями. Стратегия ограничений рассчитана на то, чтобы лишить доступа большинство, оставив технически подготовленному меньшинству узкие коридоры.
Многие пользователи после блокировки знакомых мессенджеров переходят в другие, формально доступные, и радуются, что «всё снова работает». Но, по сути, цель частичного перетока аудитории достигается: значимая часть людей оказывается в контролируемой среде. Сила свободного обмена информацией держится на массовости, а не на умении небольшой группы специалистов настраивать сложные схемы обхода.
Технически я чувствую себя относительно защищённым — знаю, как обеспечить себе доступ к нужным ресурсам. Но это не воспринимается победой. Если большинство людей вокруг такой возможности лишено, открытый интернет как общественное явление фактически перестаёт существовать.
