«Интернет – как воздух»: как российские подростки справляются с блокировками и отключениями связи

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Появилось чувство изоляции, тревога и раздражение. Тревожно из‑за того, что непонятно, какие сервисы заблокируют дальше и как это отразится на учебе и общении. Раздражает то, что решения принимают люди, для которых интернет не является такой же базовой частью жизни, как для подростков.

Когда приходят сообщения о воздушной опасности, на улице перестает работать мобильный интернет — ни с кем не связаться. Я пользуюсь мессенджером Telega, но на устройствах Apple такие приложения помечаются как потенциально опасные, и это пугает. Тем не менее я продолжаю им пользоваться, потому что это один из немногих способов связи вне дома.

Приходится постоянно включать и выключать VPN: сначала — чтобы зайти в TikTok, потом отключать, чтобы открыть VK, снова включать для YouTube. Это бесконечное переключение утомляет, а сами VPN‑сервисы периодически блокируются, их все время приходится менять.

Замедление и блокировки платформ типа YouTube сильно ударили по привычной жизни. Я выросла на этом сервисе, он остается основным источником информации. Когда видео стало загружаться с задержками, было ощущение, будто кто‑то пытается отнять важную часть моей повседневности. Тем не менее продолжая пользоваться YouTube, я также получаю новости из телеграм‑каналов.

Отдельная проблема — музыкальные сервисы. Речь не только о недоступности целых приложений, но и об исчезновении отдельных треков из‑за требований законодательства. Приходится искать их на других платформах. Раньше я слушала музыку в «Яндекс Музыке», теперь часто пользуюсь SoundCloud или ищу способы оплачивать зарубежные сервисы вроде Spotify.

Иногда блокировки напрямую мешают учебе, особенно когда включен режим «белых списков» и открываются только ограниченные сайты. Так, однажды у меня не заработал даже образовательный ресурс «Решу ЕГЭ».

Особенно ударила блокировка Roblox. Многие не понимали, как теперь туда заходить, хотя для нас это была важная площадка для общения. Я нашла там друзей, и после блокировки мы смогли продолжить общаться только в телеграме. Даже с VPN Roblox у меня работает плохо.

При этом сказать, что доступ к информации полностью перекрыт, не могу — в итоге нужный контент все равно удается найти. Не складывается и ощущения, что медиапространство стало полностью закрытым. Наоборот, сейчас в ленте TikTok и Instagram я чаще вижу людей из других стран. Если пару лет назад российская аудитория была как будто замкнута сама на себе, то теперь появляется больше контента, например, из Франции или Нидерландов. Вероятно, многие сознательно начали искать зарубежные видео, и это породило больше разговоров о мире и попыток наладить диалог.

Для моего поколения умение обходить блокировки стало базовым навыком. Все используют сторонние сервисы и не спешат переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем держать связь, если заблокируют вообще все привычные приложения — доходило до идей общаться, например, через Pinterest. У старших все иначе: им проще уйти в доступный официальный сервис, чем разбираться с обходными путями.

Не думаю, что мое окружение готово выйти на акции против блокировок. Об этом можно говорить, но перейти от разговора к действиям — совсем другой уровень. Здесь появляется страх за собственную безопасность. Пока это только обсуждения, чувство опасности не такое острое.

В школе нас пока не заставляют массово переходить в мессенджер «Макс», но есть опасение, что подобное давление возникнет при поступлении в вуз. Один раз я уже устанавливала это приложение, чтобы посмотреть результаты олимпиады: указала вымышленную фамилию, не дала доступ к контактам и сразу удалила. Если придется пользоваться им снова, постараюсь максимально сократить объем персональных данных в профиле. Вокруг этого сервиса — много разговоров о возможной слежке, это усиливает недоверие.

Я боюсь, что в будущем ограничения станут только жестче. Постоянно обсуждается идея полной блокировки VPN‑сервисов. Есть ощущение, что искать обходные пути будет все сложнее. Но, скорее всего, придется адаптироваться: пользоваться VK, обычными SMS, пробовать новые приложения.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за тем, что происходит в мире, и читаю разные медиа, смотрю познавательные программы и интервью. Думаю, даже в нынешних условиях можно реализоваться в профессии, потому что есть много направлений журналистики, не связанных напрямую с политикой.

При этом я все равно планирую работать в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть сильная привязанность к своей стране. Представляю переезд только в случае какого‑то очень серьезного кризиса, например глобального конфликта. Сейчас же я просто стараюсь адаптироваться к ситуации и ценю саму возможность открыто говорить о том, что чувствую — она есть далеко не всегда.

Для меня телеграм стал настоящим центром жизни: там и новости, и общение с друзьями, и учебные чаты с одноклассниками и учителями. При этом ощущение полной отрезанности от интернета нет — все давно освоили способы обхода. VPN и прокси стали частью повседневной рутины, с ними умеют обращаться и школьники, и учителя, и родители. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока до этого не дошло.

Тем не менее блокировки ощущаются постоянно. Например, чтобы послушать музыку на SoundCloud, который официально недоступен, приходится сначала подключить один сервер, потом другой. А когда нужно зайти в банковское приложение, VPN приходится полностью отключать — иначе оно просто не запускается. Получается, что ты все время дергаешься между разными настройками.

Проблемы возникают и с учебой. В нашем городе интернет часто отключают почти каждый день. В такие моменты не работает электронный дневник — он не входит в «белые списки». Бумажных дневников уже давно нет, поэтому невозможно посмотреть домашнее задание. Мы обсуждаем учебу и расписание в школьных чатах в телеграме, но когда приложение работает через раз, можно легко пропустить важную информацию и получить плохую оценку просто потому, что не знал задание.

Особенно абсурдным кажется официальное объяснение блокировок: говорят, что все это делается ради борьбы с мошенниками и для безопасности, но потом те же мошенники «переезжают» в разрешенные сервисы. Логика в происходящем не просматривается. Дополнительное раздражение вызывают заявления местных чиновников в духе: «вы слишком мало делаете для победы, поэтому свободного интернета у вас не будет». Такие слова только усиливают недоверие.

С одной стороны, ко всему постепенно привыкаешь и перестаешь остро реагировать. С другой — порой ужасно раздражает необходимость включать VPN, прокси и другие инструменты просто ради того, чтобы написать сообщение или поиграть онлайн.

Тяжелее всего, когда остро чувствуешь, что нас отрезают от остального мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, с которым мы много общались, — теперь связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты речь уже не только о неудобстве, а об ощущении реальной изоляции.

Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок 29 марта, но участвовать не собирался. Кажется, большинство в итоге испугалось, и заметных протестов так и не произошло. Мой круг общения — в основном подростки до 18 лет: они общаются в Discord, играют, проводят время в онлайне. Им не до политики, все это выглядит как что‑то далекое.

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс и хочу поступить хотя бы куда‑нибудь. Специальность выбрал прагматично — гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но беспокоит, что из‑за льгот и квот для родственников участников боевых действий можно просто не пройти конкурс. После учебы планирую зарабатывать, скорее всего в бизнесе, не обязательно по специальности, полагаясь на личные связи.

О переезде думал раньше — в США, например, но теперь максимум рассматриваю Беларусь как более простой и дешевый вариант. В целом, однако, склоняюсь к тому, чтобы остаться в России: здесь знакомый язык, люди, привычная среда. Уехать, вероятно, решился бы только в случае персональных ограничений вроде статуса «иностранного агента».

За последний год ситуация в стране явно ухудшилась, и кажется, что дальше будет только жестче. Пока не произойдет что‑то действительно серьезное — «сверху» или «снизу» — это будет продолжаться. Люди недовольны, обсуждают происходящее, но до открытых действий дело почти не доходит. Я это понимаю: многим просто страшно.

Если представить, что VPN и любые другие способы обхода перестанут работать, моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не нормальная жизнь, а существование в очень узком информационном пространстве. Но, вероятно, и к этому постепенно привыкнут.

Телеграм и другие онлайн‑сервисы для моего поколения — не дополнительная опция, а минимальный набор инструментов для повседневной жизни. Очень неудобно, когда, чтобы просто воспользоваться привычными приложениями, нужно каждый раз что‑то включать и переключать — особенно, когда находишься не дома.

Чаще всего блокировки вызывают раздражение, но есть и тревога. Я много занимаюсь английским, стараюсь общаться с людьми из других стран, и, когда они спрашивают о ситуации в России и об интернете, становится странно: где‑то люди даже не представляют, что такое VPN и почему его приходится включать ради каждого отдельного приложения.

За последний год многое ухудшилось. Особенно это стало заметно, когда начали отключать мобильный интернет на улицах. Иногда перестает работать вообще все: выходишь из дома — и связи нет. На любую задачу теперь уходит больше времени. VPN и прокси не всегда подключаются с первого раза, приходится искать обходные варианты вроде VK, но не у всех друзей там есть аккаунты. Когда я куда‑то ухожу, общение легко прерывается.

Обходные инструменты тоже нестабильны. Бывает, есть всего одна лишняя минута, чтобы что‑то сделать: запускаешь VPN — а он не подключается ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом подключение VPN уже превратилось в автоматическое действие. На телефоне он включается буквально одним жестом, и я порой не замечаю, как это делаю. Для телеграма добавились прокси и разные серверы: схема одна и та же — сначала проверяю, какой прокси работает, если не подключается, отключаю его и иду включать VPN.

Такая «автоматизация» касается не только социальных сетей, но и игр. Например, мы с подругой играем в Brawl Stars, который тоже недоступен без обхода. На iPhone я настроила отдельный DNS‑сервер, и, если хочется поиграть, уже привычно захожу в настройки, включаю его и только потом запускаю игру.

Блокировки заметно мешают учебе. На YouTube огромное количество обучающих видео, в том числе по обществознанию и английскому, которые я использую для подготовки к олимпиадам: включаю лекции фоном или смотрю разборы тем. На планшете, который я обычно использую для учебы, видео иногда загружаются слишком медленно или не запускаются совсем — VPN накладывается не идеально. В итоге приходится думать не столько о содержании занятий, сколько о том, как добраться до нужных материалов. На российских платформах вроде «рутьюба» просто нет того контента, который мне нужен.

Для отдыха я смотрю блоги и тревел‑каналы на YouTube, люблю американский хоккей. Раньше нормальных русскоязычных трансляций почти не было, сейчас появились энтузиасты, которые перехватывают зарубежные трансляции и озвучивают их по‑русски — смотреть можно, пусть и с задержками.

Подростки в целом гораздо лучше взрослых разбираются в обходе блокировок, но многое зависит от мотивации конкретного человека. Старшему поколению временами бывает сложно даже с базовыми функциями телефона, не говоря уже о прокси. Родители просят меня поставить им VPN и объяснить, как этим пользоваться. Среди моих ровесников почти все уже умеют это делать: кто‑то занимается программированием и настраивает собственные решения, кто‑то просто следует инструкциям друзей. Взрослые чаще не готовы тратить на это силы и время: если информация действительно нужна, они обращаются к детям.

Если завтра перестанут работать все способы обхода, моя жизнь изменится кардинально. Даже сложно представить, как поддерживать связь с людьми из других стран. С кем‑то из соседних государств еще можно было бы придумать альтернативные варианты. Но что делать, если друзья находятся, например, в Англии?

Сказать, станет ли обход блокировок сложнее, трудно. С одной стороны, могут ввести новые запреты, из‑за чего доступ к сервисам еще больше сократится. С другой — наверняка появятся новые технические решения. Когда‑то мало кто задумывался о прокси, а теперь они стали обычным инструментом. Главное, чтобы всегда находились люди, придумывающие новые способы доступа.

Я слышала о протестах против блокировок в марте, но ни я, ни мои друзья не готовы участвовать. Нам еще учиться, многим — жить здесь всю жизнь. Есть страх, что одно участие в митинге может «закрыть» множество возможностей. Особенно страшно, когда видишь истории ровесниц, которые после протестов вынуждены уезжать за границу и начинать все с нуля. При этом недовольство блокировками слышно каждый день, но у многих нет веры в то, что протест что‑то изменит.

Я думаю о возможности учебы за границей, но бакалавриат хочу закончить в России. Жить какое‑то время в другой стране очень хотелось бы — с детства интересуюсь языками и чужими культурами. При этом не до конца представляю, как это будет на практике.

Хотелось бы, чтобы в России наладилась ситуация с интернетом и в целом изменилась политическая обстановка. Люди не могут спокойно относиться к войне, особенно когда на фронт уходят их близкие — братья или отцы.

Снаружи многое объясняют «внешними угрозами», но по тому, какие именно сайты и сервисы блокируются, видно, что главная цель — ограничить обсуждение проблем и уменьшить пространство для свободных высказываний. Иногда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, а будущее выглядит туманно. Кажется, что еще немного — и придется общаться чуть ли не с помощью голубиной почты. Потом возвращаю себя к мысли, что когда‑нибудь это все должно закончиться.

В повседневной жизни ограничения ощущаются постоянно. За последнее время мне пришлось сменить множество VPN‑приложений: одно перестает работать — ищешь другое. Когда выходишь гулять и просто хочешь послушать музыку, выясняется, что некоторых треков в привычном сервисе больше нет. Чтобы их услышать, нужно включить VPN, открыть YouTube и держать экран включенным. Это настолько неудобно, что я стала реже слушать некоторых исполнителей.

Связь с друзьями пока удается поддерживать. С частью знакомых мы начали переписываться во VK, хотя раньше я практически не заходила туда — как представитель «зумерского» поколения, не застала его расцвет. Пришлось адаптироваться. Но сама платформа мне не очень нравится: заходишь в ленту, а там то шокирующие новости, то случайный жесткий контент.

На учебе блокировки сказываются особенно заметно. Когда на уроках литературы нужно открыть онлайн‑книгу, сайты просто не загружаются — приходится идти в библиотеку и искать печатные издания. Это сильно замедляет процесс. Многие материалы стали гораздо менее доступны.

Сильно пострадали и онлайн‑занятия. Раньше преподаватели часто бесплатно занимались с учениками в телеграме, проводили дополнительные уроки, разбирали домашние задания. В какой‑то момент это перестало работать: ссылки не открывались, созвоны срывались. Все пытались перейти на другие платформы: пробовали разные мессенджеры, в том числе азиатские, но каждый раз приходилось разбираться с установкой и настройкой. В итоге у нас образовалось сразу три чата — в телеграме, WhatsApp и VK, и чтобы просто узнать, будет ли занятие или как задали домашку, нужно искать, какой из них сейчас доступен.

Я готовлюсь поступать на режиссуру, и когда получила список литературы, оказалось, что многие книги — труды зарубежных теоретиков XX века — почти невозможно найти в электронном виде. В «Яндекс Книгах» их нет, на других легальных платформах — тоже. Печатные экземпляры можно отыскать разве что на маркетплейсах или объявлениях, но по сильно завышенной цене. Одновременно появляются новости о том, что из продажи могут убрать современных зарубежных авторов — и непонятно, успеешь ли купить их книги вовремя.

В основном я смотрю YouTube: выступления комиков, обзоры, разные шоу. У многих из них сейчас как будто два пути: либо они получают статус «иноагента», либо уходят на российские видеоплатформы. На отечественные аналоги я сознательно не перехожу, и те, кто полностью туда перебрался, для меня фактически исчезли.

У моих ровесников с обходом блокировок проблем почти нет. Более того, кажется, что подростки помладше разбираются в этом еще лучше. Когда в 2022 году заблокировали TikTok, требовались специальные модификации приложения, и я слышала, как дети младших классов спокойно с этим справлялись. Мы же часто помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, показываем, куда нажимать. Им это сложно, им нужны пошаговые инструкции.

У меня сначала был один популярный бесплатный VPN, но в какой‑то момент он перестал работать. В тот день я потерялась в городе и не могла открыть карты или написать родителям — пришлось спускаться в метро и ловить Wi‑Fi. После этого я решилась на «крайние меры»: меняла регион в магазине приложений, использовала номер знакомой из другой страны, придумывала адрес. Скачивала новые VPN — они тоже какое‑то время работали, а потом исчезали. Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями; она пока держится, но серверы приходится регулярно переключать.

Самое неприятное — ощущение, что для элементарных вещей надо постоянно быть в напряжении. Еще несколько лет назад невозможно было представить, что смартфон может превратиться почти в бесполезный предмет только из‑за отсутствия связи. Все чаще приходит мысль, что в какой‑то момент могут отключить все.

Если VPN полностью перестанут работать, я не представляю, как жить дальше. Контент, к которому я получаю доступ с их помощью, составляет огромную часть моей жизни — и это касается не только подростков. Интернет — это возможность свободно общаться, узнавать, как живут люди в других странах, что они думают, что происходит в мире. Без всего этого остаешься в крошечном замкнутом пространстве, где есть только дом, учеба и больше почти ничего.

Скорее всего, если все обходы когда‑нибудь сломаются, большинство людей перейдет во VK. Очень бы не хотелось, чтобы все были вынуждены уходить в «Макс» — это воспринимается как крайняя ступень ограничений.

В марте я слышала о протестах против блокировок, и одна из преподавательниц прямо сказала, что нам лучше никуда не выходить. Кажется, что такие инициативы легко могут быть использованы силовыми структурами, чтобы отметить участников. В моем окружении многие несовершеннолетние, поэтому почти никто не готов рисковать. Я бы тоже вряд ли пошла — именно из соображений безопасности, хотя иногда хочется высказать свою позицию. При этом вокруг постоянно слышно недовольство, но у людей как будто нет уверенности, что протест способен что‑то изменить.

Я каждый день думаю о возможной учебе за границей — не только из‑за блокировок, но и из‑за общей атмосферы ограничений: цензуры фильмов и книг, стигматизации иноагентов, запретов концертов. Есть постоянное чувство, что доступ к информации урезают, скрывая часть реальности. В то же время страшно представить себя одной в другой стране. Иногда эмиграция кажется единственно правильным вариантом, а иногда — лишь романтической картинкой о том, что «хорошо там, где нас нет».

Я помню, как весной 2022 года спорила в чатах со всеми подряд, тяжело переживая происходящее. Тогда казалось, что никто вокруг не хочет войны. Сейчас, пообщавшись с разными людьми, понимаю, что это не так. Это ощущение все сильнее перевешивает то хорошее, что я люблю в этой стране.

Постоянная необходимость пользоваться VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций. Это длится так давно, что воспринимается как часть нормы. Но в повседневной жизни все равно мешает: сервис либо не работает, либо его приходится постоянно включать и выключать — зарубежные сайты без него не открываются, а некоторые российские ресурсы, наоборот, плохо работают при включенном VPN.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было, но мелкие ситуации случаются. Недавно я решил списать задание по информатике: отправил условие в ChatGPT, получил ответ, а потом модель перестала работать и не выдала нужный код — соединие обрубилось из‑за VPN. В итоге я просто перешел в другую нейросеть DeepSeek, которая открывается без обхода. Бывали случаи, когда не удавалось связаться с репетиторами, но иногда я этим пользовался: делал вид, что телеграм не работает, и просто не выходил на связь.

Помимо нейросетей и телеграма, мне часто нужен YouTube — как для учебы, так и для отдыха. Там можно найти разборы сложных тем, а еще сериалы и фильмы: недавно я пересматриваю кинематограф Marvel в хронологическом порядке. Иногда пользуюсь сервисом «VK Видео» или нахожу фильмы через поиск в браузере. Бывает, листаю Instagram и TikTok. Читать предпочитаю либо бумажные книги, либо электронные версии в «Яндекс Книгах».

Из обходных инструментов я использую только VPN. Один из друзей установил приложение‑клиент «Телега», которое работает без VPN, но я пока не пробовал.

Кажется, что активнее всего блокировки обходят именно подростки и молодежь. Кто‑то общается с друзьями за границей, кто‑то зарабатывает в телеграме, TikTok или Instagram. Сейчас без VPN почти никуда не зайдешь и ничего не сделаешь, кроме разве что офлайн‑игр.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно видел новости, что рассматривается ослабление блокировки телеграма из‑за массового недовольства. Сам я не считаю этот мессенджер чем‑то, что подрывает государственные ценности, поэтому не совсем понимаю логику жестких ограничений.

О митингах против блокировок я не слышал, и, по‑моему, мои друзья тоже. Даже если бы узнал, вряд ли пошел бы: родители вряд ли отпустили бы, да и большого интереса у меня к таким акциям нет. Кажется, что мой голос ничего бы там не изменил. Странно протестовать именно за телеграм, когда есть куда более серьезные проблемы, хотя, возможно, с чего‑то надо начинать.

Политика в целом меня мало интересует. Я знаю, что многие считают отсутствие интереса к политике плохим признаком, но мне это всегда было безразлично. Иногда в интернете попадаются ролики, где политики кричат друг на друга, устраивают публичные скандалы — я не понимаю, почему это должно меня привлекать. Наверное, кто‑то должен этим заниматься, чтобы страна не скатывалась в крайности, но лично мне эта сфера кажется чужой. Сейчас я сдаю ОГЭ по обществознанию, и именно тема политики дается тяжелее всего.

В будущем хочу заниматься бизнесом. С детства смотрел на дедушку‑предпринимателя и говорил, что хочу быть как он. Насколько сейчас хорошо заниматься бизнесом в России, я пока глубоко не анализировал — многое зависит от конкретной ниши и конкуренции.

На бизнес, как мне кажется, блокировки влияют по‑разному. В каких‑то случаях это даже выгодно: уход крупных международных компаний открывает дополнительные возможности для местных брендов. Другое дело, получится ли у этих компаний выстоять и развиться — это уже зависит от людей.

Гораздо сложнее тем, кто зарабатывает в России, но зависит от зарубежных платформ и приложений. Если каждый день жить с мыслью, что в любой момент сервис могут закрыть и бизнес рухнет, это очень тяжело.

О переезде за границу я серьезно не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда бывал в других странах, казалось, что там чего‑то не хватает по сравнению с российской столицей: у нас можно заказать доставку среди ночи, а где‑то это невозможно; Москва кажется безопаснее и более развитой, чем многие европейские города. Здесь мои родственники и друзья, знакомая среда. Я считаю этот город очень красивым и не хотел бы жить постоянно где‑то еще.

Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестных акций. Старший брат вовлек меня в обсуждение происходящего, я много читала и следила за новостями. Потом началась война, и поток тяжелых, абсурдных, болезненных новостей стал таким, что от постоянного чтения я буквально выгорала. В какой‑то момент мне поставили диагноз тяжелой депрессии, и я решила перестать расходовать свои силы на каждое действие властей.

Примерно два года назад я отошла от постоянного эмоционального реагирования на политические события и словно ушла во внутреннюю «изоляцию». Сейчас новые блокировки вызывают скорее нервный смех: с одной стороны, это было ожидаемо, с другой — выглядит как чистый абсурд. Я смотрю на происходящее с разочарованием и даже некоторым презрением.

Мне 17 лет, и я, по сути, выросла в интернете. Первый телефон с сенсорным экраном и доступом в сеть появился у меня, когда я пошла в школу. Вся повседневность завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас ограничивают: телеграм, YouTube и другие сервисы, у которых нет полноценных аналогов. Дошло до того, что заблокировали даже сайт для игры в шахматы — chess.com.

Последние несколько лет телеграмом пользуются практически все вокруг, включая родителей и бабушку. Брат живет в Швейцарии, раньше мы регулярно созванивались через телеграм и WhatsApp, теперь приходится искать обходные варианты: подключать прокси, ставить модифицированные приложения, использовать DNS‑серверы. Парадоксально, но системам DNS многие доверяют больше, чем официальным российским мессенджерам.

Раньше я и не знала о существовании всех этих технических решений, а теперь выработалась привычка постоянно что‑то включать и выключать — это уже не требует особых усилий. На ноутбуке у меня установлена программа, которая перенаправляет трафик YouTube и Discord в обход российских серверов.

Ограничения мешают и в учебе, и в отдыхе. Классный чат раньше был в телеграме, теперь — во VK. С репетиторами мы общались в Discord, но после ухудшения соединения пришлось искать альтернативы. Zoom еще как‑то держится, а вот «Яндекс Телемост» работает настолько нестабильно, что проводить через него занятия практически невозможно. Заблокировали сервис Canva, с помощью которого я делала презентации, — теперь приспосабливаюсь к Google Презентациям.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому времени на развлечения стало меньше. Иногда утром листаю TikTok, чтобы проснуться, для чего нужен отдельный обходной клиент. Вечером могу посмотреть ролики на YouTube — для этого использую специальную программу на ноутбуке. Даже чтобы поиграть в Brawl Stars, нужен VPN.

Для моих ровесников умение обходить блокировки стало таким же необходимым навыком, как пользование смартфоном: без этого большая часть интернета недоступна. Родители постепенно тоже осваиваются, хотя многим взрослым просто лениво во все это вникать — они предпочитают смириться с ограниченным набором сервисов. Тем, кому действительно нужна информация, часто помогают дети.

Я сомневаюсь, что государство остановится на уже введенных мерах. Западных ресурсов, которые можно запретить, еще очень много. Иногда складывается впечатление, что само создание дискомфорта для граждан стало самоцелью, будто кто‑то уже «вошел во вкус».

Я слышала об анонимном движении, которое призывало к акциям против блокировок, но лично к нему отношусь с осторожностью: информация о согласовании митингов постоянно менялась, все выглядело сомнительно. Зато на этом фоне активизировались другие инициативы, которые пытались действовать более открыто и в правовом поле, — и само наличие таких попыток уже кажется важным.

Мы с друзьями планировали пойти на одну из акций 29 марта, но из‑за путаницы с датами и разрешениями мероприятие так и не состоялось. В итоге становится непонятно, возможно ли вообще официально согласовать подобные протесты. Но даже сам факт того, что люди пытаются, вселяет надежду. Если бы все было однозначно законно и безопасно, мы, скорее всего, вышли бы.

У меня и у большинства близких друзей либеральные взгляды. Это не столько «интерес к политике», сколько желание сделать хоть что‑то. Даже понимая, что один митинг не изменит систему, хочется хотя бы обозначить свою гражданскую позицию.

Честно говоря, я не вижу для себя будущего в современной России. Я очень люблю страну, культуру, язык, людей, но понимаю, что при текущем курсе власти мне будет сложно здесь реализоваться. Не хочется жертвовать собственной жизнью только потому, что любишь родное место. Одна я ситуацию не изменю, а у многих людей просто нет возможности открыто протестовать — риск слишком велик.

Я планирую поступить в магистратуру в одной из европейских стран и какое‑то время пожить там. Если в России ничего не изменится, не исключаю, что останусь навсегда. Чтобы захотелось вернуться, должна произойти смена власти и заметный разворот в сторону свобод. Сейчас мы все ближе подходим к черте жесткого авторитаризма.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее слово. Не бояться обнять подругу на улице и задумываться, не сочтут ли это запрещенной «пропагандой». Постоянная самоцензура сильно бьет по психическому здоровью, которое и так у многих подростков далеко не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя пора всерьез думать о будущем. Иногда кажется, что даже тюремный срок за пикет выглядел бы как более честная и понятная перспектива, чем бесконечная неопределенность — но я отталкиваю такие мысли. Больше всего сейчас надеюсь, что что‑то скоро изменится и люди начнут искать более достоверную информацию и критически относиться к происходящему.

Многие подростки рассказывают, что последние годы войны, репрессий, блокировок, ненависти и ксенофобии заставляют их смотреть на будущее с тревогой. Часть из них уже пыталась финансово поддерживать независимые медиа с помощью анонимных переводов, другие, будучи несовершеннолетними, не могут этого сделать, но надеются, что взрослых за рубежом будет становиться больше — и что они помогут тем, кто живет в России и нуждается в доступе к альтернативной информации.

Подростки пишут, что ограничения перечеркнули многие их планы, заставили усомниться в возможностях реализовать мечты и жить открыто. Одни задумались об эмиграции и учебе за границей, другие не уверены, смогут ли когда‑нибудь реально уехать. Но почти все признают, что именно независимые источники информации помогли им сформировать собственное мнение о происходящем и не раствориться в потоке официальной пропаганды.