После резкого ужесточения блокировок и борьбы с VPN в России критику в адрес властей стали высказывать даже те, кто прежде этого избегал. Многие впервые с начала войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политолог Татьяна Становая считает, что режим оказался на пороге внутреннего раскола: технократы и значительная часть политической элиты открыто недовольны курсом силовиков на тотальный цифровой контроль.
Крушение привычного
Поводов подозревать, что у нынешней системы власти накапливаются серьезные внутренние проблемы, стало заметно больше. Общество давно привыкло к тому, что число запретов неуклонно растет, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько стремительно, что люди просто не успевают к ним приспосабливаться. При этом они все глубже вторгаются в повседневную жизнь каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно эффективной цифровизации: несмотря на сходство с «цифровым ГУЛАГом», множество услуг и товаров можно было получать быстро и удобно. Даже первые военные ограничения почти не затронули эту сферу: мало популярных в стране Facebook и X (Twitter) заблокировали, но Instagram продолжили использовать через VPN, а пользователи мессенджеров без особых потерь мигрировали в другие сервисы.
Теперь же привычный цифровой уклад начал разрушаться буквально за считанные недели. Сначала последовали длительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с попыткой загнать аудиторию в госмессенджер MAX, а теперь под ударом оказались и VPN‑сервисы. Телепропаганда заговорила о пользе «цифрового детокса» и «живого общения», но эта риторика слабо сочетается с образом жизни глубоко оцифрованного общества.
Даже внутри системы власти немногие до конца понимают, к каким политическим последствиям может привести такой курс. Инициатива принадлежит спецслужбам, но у этой кампании нет внятного политического сопровождения. Исполнители на нижних уровнях зачастую сами скептически относятся к новым запретам, а окончательные решения принимает президент, который мало разбирается в технологических нюансах, но формально одобряет предложенные меры, не вдаваясь в детали.
В итоге ускоренное наступление на интернет сталкивается с пассивным саботажем на нижних этажах бюрократии, открытой критикой даже со стороны лояльных комментаторов и растущим раздражением бизнеса, местами переходящим в панику. Масло в огонь подливают регулярные масштабные сбои, когда привычные действия вроде оплаты картой внезапно оказываются невозможными.
Кто именно виноват в происходящем, для обычного человека не так важно. Реальность выглядит так: не работает интернет, не отправляются видео, связь пропадает, VPN постоянно «отваливается», картой ничего не заплатить, деньги со счета не снять. Сбои рано или поздно устраняют, но ощущение нестабильности и страха остается.
Всплеск недовольства пришёлся на период за несколько месяцев до выборов в Государственную думу. Вопрос не в том, сумеет ли власть обеспечить нужный результат — этот ответ предсказуем. Гораздо важнее другое: как провести голосование без срывов и эксцессов, когда политический нарратив уходит из‑под контроля, а ключевые рычаги давления и реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики, конечно, заинтересованы — и финансово, и политически — в продвижении MAX. Но они привыкли опираться на автономный Telegram, на сложившиеся там информационные сети и негласные «правила игры», выстраивавшиеся годами. Практически вся электоральная и пропагандистская коммуникация строится именно в этом мессенджере.
Госмессенджер MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб: и личная переписка, и политическая активность, и коммерческие сделки. Для самих чиновников и политических игроков переход в такую среду означает не просто координацию с силовыми структурами (что давно стало нормой), но резкое увеличение их собственной уязвимости перед спецслужбами.
Безопасность в жертву безопасности
Фактическое подчинение внутренней политики силовым структурам — процесс не новый. Однако формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не силовые ведомства. Именно там, несмотря на традиционное недоверие к иностранным платформам, наблюдается явное раздражение методами, которыми силовики ведут кампанию цифровых ограничений.
Кураторов внутренней политики тревожит растущая непредсказуемость и сужение их возможностей управлять развитием событий. Решения, формирующие отношение населения к власти, все чаще принимаются без их участия. Добавляются и другие неизвестные: туманность военных планов в Украине, непонятные дипломатические зигзаги — все это усиливает ощущение хаоса.
В таких условиях подготовка к выборам превращается в головоломку: любой новый сбой связи или массовая блокировка могут резко изменить общественные настроения. Неясно и главное — будет ли голосование проходить в ситуации относительного затишья или на фоне военной эскалации. В результате акцент смещается к грубому административному принуждению, где идеология и работа с нарративами перестают играть ключевую роль. Это автоматически урезает влияние политического блока и усиливает позиции силовиков.
Война дала силовым структурам мощный аргумент: любую инициативу можно обосновать необходимостью защиты безопасности в максимально широком понимании. Но чем дальше заходит этот курс, тем больше он подрывает безопасность более конкретную и осязаемую. Во имя абстрактной «государственной безопасности» ухудшается ситуация для жителей прифронтовых регионов, для бизнеса, для самой бюрократии.
Ради усиления цифрового контроля жертвуют жизнями тех, кто не успевает получить оповещение об обстреле из‑за перебоев в связи, интересами военных, испытывающих трудности с коммуникациями, и выживанием малого и среднего бизнеса, для которого реклама и продажи в интернете — вопрос не развития, а банального существования. Даже проведение пусть несвободных, но убедительных для массового сознания выборов, напрямую связанных с устойчивостью режима, отходит на второй план перед задачей установить полный контроль над цифровой средой.
Так возникает парадокс, когда не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают ощущать себя более уязвимыми из‑за расширения полномочий государства. Круглосуточный контроль, придуманный как защита от будущих угроз, создает новые риски здесь и сейчас — для региональных элит, армии, бизнеса, чиновничьего аппарата. После нескольких лет войны в системе фактически не осталось противовесов ФСБ, а роль президента эволюционирует в сторону пассивного одобрения.
Публичные заявления главы государства ясно показывают: силовики получили политический карт‑бланш на введение новых цифровых ограничений. Но те же высказывания демонстрируют, насколько далек президент от технических деталей и реальных цифровых практик, и как мало он стремится погрузиться в их сложность.
При этом и для самих силовых структур картина не выглядит безоблачной. Формально политический режим в России сохранил свои прежние контуры: влиятельные технократы продолжают определять экономический курс, крупные госкомпании и корпорации остаются критически важными для бюджета, а внутриполитический блок расширил зону влияния, в том числе за пределы страны. Курс на тотальный цифровой контроль проводится без одобрения этих групп и зачастую вопреки их интересам.
Отсюда возникает главный вопрос: кто кого переделает. Сопротивление элит неизбежно толкает силовиков к еще более жестким шагам. Любая публичная критика со стороны лоялистов будет получать ответ в виде новых репрессивных мер, а попытки саботажа — в виде кадровых чисток и ужесточения правил.
Дальнейшая развилка в том, приведет ли это к росту внутреннего сопротивления среди элит и сумеют ли силовики его подавить. Неопределенности добавляет усиливающаяся мысль о том, что стареющий президент уже не знает, как завершить войну или одержать в ней убедительную победу, слабо представляет себе реальные процессы в стране и предпочитает не вмешиваться в действия «профессионалов» из силовых ведомств.
Сила лидера долгие годы была главным ресурсом всей конструкции. В момент, когда эта сила воспринимается как ослабевающая, он перестает быть необходимым даже для тех, кто прежде на него опирался — включая силовиков. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране вступает в активную фазу.
